Что остается, когда ничего уже нету

Из окна его комнаты было видно здание тогдашней редакции Вильнюса . Именно комнаты, а не квартиры квартира была коммунальной, в ней жило несколько семей, что вообще для Вильнюса 70-80-х было явлением нечас-тым. Жили шумно литовцы, русские, поляки, вместе отмечая рождение мла-денца и ссорясь по пустякам на общей кухне:

Это было время керогазов,
громыхали жестяные вазы,
но случайно брошенные фразы
тут же повторялись за стеной

Двери в эту квартиру запирались только на ночь, и друзья Миши Дидусенко входили без звонка, уверенно направляясь к комнате, где почти каждый ве-чер сиживали за столом, выпивали, спорили об искусстве, читали стихи, пели под гитару. Миша искренне любил этот привычный образ жизни, окружаю-щий мир с присущими ему запахами, разговорами, незамысловатыми пред-метами обихода. Он обожал вещность мира, ценил его материальные, зримые и осязаемые составляющие: женскую любовь, дружеское рукопожатие, вкус-ную пищу, свежую рубашку. Это скромное проживание в Канне коммуналь-ной оказалось порой наивысшего материального благополучия поэта. У него были семья, работа, планы на будущее, хотя он так никогда и не стал вла-дельцем собственного жилья, о чем всегда мечтал.
Но больше всего он любил писать стихи. Писать и читать их друзьям поэтам, актерам, знакомым девушкам, а то и случайным собеседникам. Поэтический талант был очевиден, но при жизни у М. Дидусенко вышел только один сбор-ник лирики Междуречье и книжка стихов для детей, написанная в стилистике обэриутов, которых он очень ценил за приверженность к игровой в детском понимании стихии, лукавству дразнилок, считалок и скороговорок. Обе кни-ги вышли в Вильнюсе в конце 80-ых, когда такие книги уже могли издавать-ся.
А потом мир закусил удила и понёс, не разбирая пути. М. Дидусенко оказал-ся в Петербурге, где со второй женой и ребенком жил снова в небольшой комнате коммуналки, потом скитался по знакомым, случайным углам, подва-лам, больницам. Но писать продолжал. Он был желанным автором, пожалуй, основного сейчас российского толстого журнала Знамя , даже стал номинан-том престижной премии Антибукер и одновременно бомжем. Он чувствовал, что связующие его с миром нити обрываются одна за другой: потерял семью, любимый город, здоровье, стал человеком без гражданства, без документов, без каких либо обнадеживающих перспектив. И продолжал писать. Стихи его становились все прозрачнее, изливаясь, как естественный поэтический голос, очищенный от фальшивых нот:
Что ты искала,
душа-невеличка,
птичка-синичка?
Лишнее семечко у бабы Кати,
зимнее платье?
Но суета желто-черного цвета
очень заметна.
Зною, что холодно, что же поделать,
тоже не белый.

Последние дни М. Дидусенко прожил в подмосковном
Расторгуеве, в развалюхе приютившей его сердобольной старушки. Она зна-ла его имя, хотя вряд ли представляла, что этот совершенно седой, почти ут-ративший способность ходить человек замечательный русский поэт.
В городском морге к телу прикрепили бирку неизвестный мужчина . Он ут-ратил все, даже имя. Благо, друзья узнали о его смерти и похоронили по-человечески. Осенью прошлого года, за месяц до того, как Михаилу Диду-сенко должно было исполниться пятьдесят два года. Так что же остается, ко-гда ничего уже нету?
Виталий Асовский.

В дополнение к заметке вильнюсского поэта В. Асовского в журнале "Вильнюс" хотелось бы добавить несколько слов.
Миша Дидусенко любил театр, и мы, актеры, тоже его любили. Приходили после спектакля к нему домой тогда (в семидесятых) он был еще не женат и жил с матерью в одной комнате, разделенной легкой перегородкой на две части, в многолюдной коммунальной квартире рядом с Вильнюсским рус-ским драмтеатром. Засиживались допоздна, пили, читали стихи, спорили. Миша недурно играл на гитаре, пел Окуджаву, Визбора, потом вдруг переходил на собственные песни. У него был необычный тембр: эдакий вибрирующий баритон с прононсом. Песни свои он почти бурчал, но как-то очень музыкально, внятно и даже завораживающе: его хотелось слушать и слушать.
Мы были молоды, полны грандиозных замыслов. Именно в те годы и родилась идея создать экспериментальный театр в фойе. И в первом же нашем спектакле по одноактовкам Сарояна и Уильямса Миша сидел на ступеньках фойе и бурчал своим удивительным баритоном с прононсом так полюбившиеся нам песни на свои стихи. Вот одна из них:

Большие парадные трубы
поднимут тяжелые губы,
под дробь барабанной команды
начнет собираться толпа.

Сегодня поется баллада,
поется простая баллада,
о дождике после парада
сегодня поется сглупа.

Покинув родные насесты,
летят полковые оркестры,
колышутся флаги, и фляги
приносят домой удальцы.

Сегодня поется баллада
о дождике после парада,
из слов создается ограда,
и прячутся в воду концы.

Как только она допоется
и жизнью твоей назовется
баллада о юной, веселой,
солдатской работе воды –

Когда допоется баллада,
попробуй сказать, что не надо ,
что нет никакого с ней сладу,
совсем как с дождем молодым.

Вот несколько его стихотворений:

Я это понял к сорока годам,
Когда всё было ласково и тихо:
Жил первый бомж по имени Адам,
А с ним жила жена его, бомжиха.
И было мне смешно, что Пастернак
Всё о цветах, всё о дождях да ливнях,
О запахах, и были зло и злак
Из корня одного...
О Ева, помоги мне!
На этот раз не дай сойти с ума,
В конце концов, оно тебе же лучше:
Туда, где снег, туда, где снег и тьма,
Я был тебе единственный попутчик.
Вот и сегодня осень на дворе,
И входим мы, вползаем в эти грязи...
Ну, хочешь, наскрябаю на коре
Адам + Ева , в самом первом разе...

* * *
Всё, чем богат,
Это память и предвкушение.
Будущее отбрасывает тень.
Грустно идти в короткую темноту.

* * *
В мире всё прирастает жертвой.
Прав был Филон Александрийский.
Мёртвый ещё ничего. Вот мертвый
Это уже финал. По-английски
Я уйду, не прощаясь. В вашей
Будет окурков, пустых бутылок
Столько, что и над утренней кашей
Всплывёт одна из моих ухмылок.
Эти слова Вы найдёте в соре,
Прибираясь к вечеру в квартире.
Считайте, просто мы с вами в ссоре,
Теперь уже навсегда не в мире.

* * *
За что, Господь, смеёшься надо мною,
Что то же самое, и над моей страною?
Когда подумать, мелки мы тебе.
Ну, что смешного? По уши в судьбе
Сидим, как пан Мюнхгаузен в болоте,
И за чуприну дергаем себя,
А нам твердят: зачем вы так живёте?
Не веря, не надеясь, не любя...
И вновь смеёшься, словно бы жалея,
А может быть, и плачешь не понять,
Но ложка звякает в стакане на столе, и
Не льёт по водостоку благодать.
Придёт весна тогда и пальцем тыкай,
Попробуй побольнее уколоть,
Но в январе, зимою этой дикой,
Чему ты улыбаешься, Господь?

Tags: livejournal, welcome
Current Location: дома
Current Mood: creative
Current Music: FRNK Radio